присутствовал бы еще кто-нибудь -- я об этом бы
знал!.. Он словно заноза бы мешал мне в моем одиночестве.
Часто мы думаем, что ушли в одиночество, вроде бы и в
самом деле пространственно -- одни, но даже если о нас в это
время кто-то усиленно думает или просто вспомнил о нас на миг,
-- это уже не одиночество! Мы чувствуем все! Каждое
прикосновение чужой мысли к нам. Вот почему нам бывает ни с
того ни с сего как-то странно не по себе, так неопределенно,
неизвестно почему нехорошо. И хочется просить всех на свете: не
думайте обо мне, не мешайте мне жить.
И в самом деле, -- надо уважать одиночество человека!
'Очищай даже помыслы свои', -- как все-таки прав этот древний
завет...
В одиночестве со мной начинают твориться интересные вещи!
Я могу осторожно выхаживать строго по шву двух половинок
линолеума, глядя себе под ноги; я могу с удивительной точностью
ходить по кабинету и наступать только на те места, где
поскрипывают деревянные доски под линолеумом или еще Бог знает
что!
В общем, причуды одиночества, они у каждого человека --
свои. Наше мышление любит переходить в движение нашего тела,
особенно, когда мы одни или когда забываешь о взглядах со
стороны. Правда, при последнем ты становишься весьма забавным
объектом для окружающих. Еще бы! Только вообразить себе:
человек разговаривает вслух сам с собой в присутствии других
людей! Или же он будет, как я, к примеру, замысловато
выхаживать по своему директорскому кабинету на глазах у
изумленных подчиненных...
Почему, почему так? То, что мы можем себе позволить в
одиночестве, никогда не позволяем себе в окружении общества.
Утеряна какая-то детскость, первородность, энергетическая
свобода, простота и доступность...
Почему это? А потому, наверное, что мысли наши, хотя бы и
глупые, хотя бы и уродливые, убогие, всегда можно скрыть, не
показать, смолчать. А движения -- они-то будут налицо! Вот они,
смотри и понимай, кто перед тобой, какой человек, какой глубины
и прочее. Да, если бы все человечество вдруг дало бы полную
волю движениям своего тела в стиле своего мышления...
Господи!.. Как бы все просто стало!..
Дураки бы отошли на свои места, а умные бы воссели на
свои... А что проходимцы, льстецы, негодяи и прочее,
подавляющее большинство планеты? А мне кажется, -- их вовсе бы
не стало. Ведь и задумать-то плохое, недоброе нельзя будет.
Божественные отношения наступят повсюду на Земле...
Так я незаметно для себя разговорился вслух, выписывая
кренделя по кабинету в полном одиночестве кинотеатра.
Впрочем, одиночество мое остановилось вдруг у дерматиновой
двери кабинета, и я прислушался. Мне показалось, как что-то
неопределенное послышалось оттуда, из малого фойе: шаги -- не
шаги, шорох -- не шорох, и я насторожился...
Вдруг я содрогнулся от неожиданности: раскатистый крик
метнулся из малого фойе по всем помещениям кинотеатра, словно
заглянул ко мне в кабинет и ощупал меня с ног до головы... Мне
стало жутко. Я бросил озабоченный взгляд на телефон, стоящий на
столе у самого ночника: 'Вызвать милицию или же подождать, что
дальше будет?' Я решил, что еще подожду и послушаю...
Крик, обшаривший все изгибы и углы кинотеатра, умолк.
Вместо крика теперь были отчетливо слышны точно по луже
хлюпающие шаги. Я принялся гадать, притаившись за дверью, что
же это могло быть: может, что-то замусорилось в одном из
туалетов, и вот теперь по всему мраморному полу фойе
растекается водяное зеркало? А может, кого-то зарезали там, и
эти шаги хлюпают по кровавому месиву?
-- Купсик! -- внезапно раздался знакомый мне голос где-то
совсем рядом за моей дверью!
-- А-га-га-га! -- видимо, отозвался хозяин шагов.
-- Купсик, дай воды побольше, я хочу поплавать на спинке,
-- потребовал все тот же знакомый мне голос.
'Да это же Зоя Карловна! -- вспыхнуло у меня в голове, --
библиотекарь кинотеатра'.
-- Зойка, а ты со мной сегодня полетишь на планету? --
спросил каким-то булькающим голосом хозяин шагов.
-- Ой, сегодня не знаю. Я так занята буду, у меня столько
гостей намечается! -- и она как-то зловеще захохотала.
Хлюпающие шаги пробежали по фойе, и вдруг вода водопадом
рухнула там, за дверью. Я придавил дверь изо всех сил плечом,
хоть она и была заперта на ключ,